Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: личное-неприличное (список заголовков)
22:48 

До рассвета

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
ficbook.net/readfic/2713770
Автор: Mirandill

Фэндом: Ориджиналы
Пэйринг или персонажи: Леди, рыцарь

Рейтинг: PG-13
Жанры: Романтика, Драма, Hurt/comfort
Предупреждения: Смерть персонажа, Насилие

Описание:
Рыцари уходят на войну, а леди... Им не предлагают выбирать.


Они прощались, как прощаются навсегда. Путь рыцаря - служить государю и стране, а путь леди...
Маленький отряд, идущий в столицу, должен был покинуть город еще до рассвета. А до рассвета - целая ночь, которая может наполниться как счастьем, так и отчаянием.
Эти двое понимали, чем может закончиться война. И все же путь рыцаря...
- Ты забудешь меня? - с удушливой тоской шептала леди, и ей качали головой, целуя тонкие и почти детские руки. Пальцы тонули в чужих ладонях, сложившихся лодочкой, пытаясь отогреться, а лоб послушно склонялся перед сухими и горячими поцелуями.
По маленьким пальцам стекали слезы.
- Ты забудешь меня, - утвердительно и зло шептала леди, сминая в кулаках длинные волосы и подставляя лицо молодой луне, а ее тянули от окна и пытались спрятать, не дать небесной колдунье выпить блеск глаз и румянец кожи.
Она плакала горько и безысходно, она клялась в вечной любви, она грозилась поехать следом... Наивность и горячность юности, светлая и глупая.
Переплетенье рук, перемешанные с бело-льняными русые волосы да взгляды, то робко глядящие над плечом в чужое лицо, то устремляющиеся вверх, к потолочным балкам, к тонким трещинкам, паутиной расползшимся по беленым стенам, то к оконной раме, посеребренной бледным светом.
Рыцари возвращаются, знала леди и сама прижимала грубые от мозолей пальцы к губам.
Леди выходят замуж - это известно любому рыцарю, как и то, что война, на которую идешь добровольно, редко заканчивается возвращением в родной дом.

***

Цветы, вплетенные в светлые волосы, давно превратились в сухую, пахнущую соломой пыль: даже если хранить их у самого сердца, в бою их изломает так же, как ломает и более крепкие людские тела. Руки забывают мягкость тех русых кос и не желают запоминать чужую, лицо грубеет от ветра, солнца и времени.
Идут года.
А где-то там - она, светлое воспоминание, кусочек спокойной жизни, покинутой ради чести рода, ради своей, мало кому интересной, совести. Как могло бы обернуться все, если бы эти две незримые субстанции перевесила любовь? Та любовь, о которой все еще порой поют менестрели? Никак бы не было, и тебе это известно.
Война затихает, но вернуться не хватает сил. Или воли. Кто скажет точно, кроме собственного разума, перед которым быть честным сложнее всего?
И снова дорога, тяжесть оружия в руке и очередная битва.
И все же...
Богиня путей, многоликая, бесконечно мудрая, все расставляет по местам. Не всем дано оказаться в нужный час в нужном месте, но когда это случается, рыцарь ты или нет, живет ли вместо души сосущая пустота и усталость, перестает быть важным.

***

Она стоит перед алтарем, слишком бледная, чтобы казаться счастливой. Словно много лет назад руки ее беловолосого счастья не уберегли от взгляда небесной колдуньи, и теперь ревнивица-луна выпила из своей жертвы все силы.
Или виной тому драгоценные украшения, обвившие руки и шею невесты? Тусклый блеск металла, колкий - камней, оправленных искусно навитыми узорами, переплетающимися в герб жениха - расправившего крылья сокола.
Невеста не поднимает глаз: покорность - то, что запомнила вся ее сущность за пролетевшее время. Но стань тяжелое платье оперением, а рукава - крыльями, только б и видел ее жених. Бежать некуда и никто не ждет, но не это ли свобода - мчаться без оглядки, дальше и дальше от ненавистного долга?
Рука сжимает перевитое жемчугом запястье. В ушах, а затем и на губах - слова клятвы, а в груди сжимает безысходность. Вот и все. Пути наза...
Скрип дверных петель обрывают ее на последних словах, сказанных уже беззвучно и наполовину перевранных. Их перекрывают другие, требовательные, твердые и злые, заглушенные шлемом и шелестом покидающего ножны клинка.
Никто не отдает свою собственность, свою долгожданную игрушку без боя.
Мало кто бросится в этот бой, имея за спиной лишь захлопывающуюся дверь и еще одного противника. Но эти рыцари...
Странно ждать от них благоразумия.

***

Она дрожит, обхватив себя за плечи перемазанными в крови руками: тот, кто хотел ее, умер быстро, не заплатив того, что причиталось за все им совершенное. Она хотела бы получить плату, она мечтала об этом долгие годы, она...
Она смотрит на приближающуюся фигуру, закованную в запыленные, испачканные латы с отчеканенной гибкой гончей на груди, и рвет жемчужные нити, обвивающие шею удавками.
Меч опускается на стертые множеством ног каменные плиты. Усталый рыцарь преклоняет колено: падает, ловя руками края скамей по обе стороны от себя, и не смеет поднять головы. Пот заливает глаза. Именно пот, из-за него их так жжет, что хочется скорее утереться, содрав этот шлем.
Спина содрогается, когда руки снимают его - чужие, но те самые руки, а на плечи падают, рассыпаясь завивающимися колечками, белые, обожженные солнцем тысячи дорог волосы. Перед глазами плывет, но уже не от жжения и, небо тому свидетель, от слез. Просто слишком больно в боку, и по бедру разливается мертвенный холод.
"Скоро перестанет болеть," - отупело вспыхивает и угасает ломкая мысль.
Скоро станет возможным снять тяжелый металл и лечь, не думая больше ни о чем, закрыть глаза и не гнаться за врагами в попытках убежать от себя. Больше никаких битв. Все долги оплачены, и честь рода придется по-своему защищать племянницам и племянникам, а не глупым рыцарям.
Свобода.
Голова склонилась ниже, падая лбом на подставленные ладони.
- Я ждала тебя.
Уже не такие маленькие. Они даже не дрожат и легко держат рыцарственную голову и, кажется, пытаются, переложив ее на плечо, поднять все тело.
- Глупая, - шевелятся губы, - лучше пусти.
- Я знала, что ты не забудешь.
Верно. Иначе и быть не могло. Но кто знал, что все закончится... так?
В белые волосы капают слезы.
- Ты не могла погибнуть, оставив меня здесь. Одну. И ты пришла, моя леди. А я... а я больше никуда тебя не отпущу.

***

Летний день клонился к закату. По комнатам старого замка гуляет ветер, но в такой душный июль это становится благословением.
Леди пришла неслышно, застав свою беловолосую судьбу в кресле у окна. Сквозняки и жара попеременно замучили ее, беспокоя старые раны, и теперь с подлокотников кресла на пол спускались края теплой накидки, вышитой золотыми дисками солнца и гибкими гончими.
Она не стала ее будить и так же тихо села у ног, положив голову на колено и глядя на горящее свежей кровью небо.
Она прощалась, как прощаются навсегда. Но, как и всегда же, до следующего рассвета.

@темы: личное-неприличное, ориджинал

08:16 

Пустота под ногами

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
Конкурсная работа в Подполье по цитате:
"Плакучие ивы, склонив зеленые кроны к самой земле, застыли в глубокой задумчивости. Лишь иногда на их слабые ветви садились какие-то птахи, но, не отыскав надежной опоры, тут же улетали."

Философия не претендует на какой-то особый уровень интеллектуальности. Более того, я не буду утверждать, что даже сам автор письма относился к ней серьезно.
ficbook.net/readfic/3260489
___________________________________


Странный день для середины июля. С самого вечера небо затянуло тучами, а к утру, наконец, загрохотало под завывания ветра и скрипы гнущихся деревьев. Удивительно, как погода порой попадает под настроение.

На столе Адрианы Коулман лежало личное дело, полуприкрытое газетой и позавчерашним отчетом новичка из патрульных. Но отчет давно был прочитан, газета исчиркана ручкой, а до личного дела так и не дошли руки. Да и так ли нужно его читать, а?

Лейтенант сгорбилась, укладывая лоб на сложенные руки. Руки дрожали, лоб тяжелел с каждой минутой.

Странный день. Синоптики снова наврали, пообещав аномальную жару, а ливень идет уже шестой час. И Эванс не вернулся.

Кое-кто говорил, что лейтенант Эванс мог рвануть через границу, заработав достаточно на не слишком законных делах. Действительно, если полицейский работает с наркоторговцами, то что помешает ему не портить себе жизнь и собрать небольшую сумму на старость?

Коулман смотрела на таких трепачей с плохо контролируемой злостью. Когда могла — спрашивала, думают ли то же самое о ней. Чаще отвечали улыбками и просьбами не обижаться. Иногда молчали.

Эванс и Коулман. Неразлучная парочка на протяжении последних шести лет, не то что бы образцовая, но твердо стоящая на ногах. Дополняющая друг друга. Эванс — яркий и обаятельный, Коулман — критичная и внимательная. Там, где не хватало гибкости Адрианы, улыбался людям — подозреваемым, преступникам и представителям СМИ — Габриэль. Где Габриэль слишком увлекался и начинал строить фантастические планы, Адриана отрезвляла горячие головы.

Им было хорошо вместе даже вне работы. И вот теперь...

Листая вновь и вновь отчет патрульного, Коулман думала, что в ближайшие дни начнется внутреннее расследование. Придется отвечать на неприятные вопросы, включая любимое "что вы делали вечером во вторник".

Что-что... Ждала напарника, завив волосы и выбрав самые красивые туфли. Не дождалась, ушла домой и только через два дня узнала о его исчезновении.

Если Габриэль вернется, то точно убьет ее за такие откровения.

***


Ливень начал затихать к вечеру. Коллеги ругались, расходясь по домам, а Коулман глубоко и жадно вдыхала влажный воздух. Ее подруга любила цитировать забавные фразы, больше подходящие романтичному подростку или вульгарной взрослой, и про дождь там тоже что-то такое было. Дождь и слезы.

Плакать не хотелось. Хотелось выть. Но строгим офицерам полиции выть не положено без повода вроде оторванной руки или убитого на глазах напарника. Люди не поймут.

Ткань зонта мерно гудела под барабанной дробью капель. Июль, а слишком холодно для рубашки и слишком мокро для легких сандалий. Когда нога угодила в лужу, на проверку оказавшуюся глубже высоты подошвы, Адриана рассмеялась, наклоняя и сворачивая зонтик. Холодные струи без промедления прибили волосы к голове, окрашивая их в грязно-бурый. Промокла рубашка, брюки до колена — да и то только потому, что ниже они промокли еще раньше.

"Заболею," — думала со смехом Коулман, трясясь и щелкая зубами, но больше не останавливаясь.

Она прошла мимо остановки, глядя в противоположную подъезжающему автобусу сторону. От поднявшегося ветра свело челюсти.

"Может, тогда не придется разговаривать с представителями прокуратуры и отдела внутренних расследований. Может... Габриэль вернется."

Выйдя на ровную длинную аллею, она запрокинула голову. Капли бились больно, задевая веки, и пришлось зажмуриться. Нога снова попала в лужу.

***


Лежать с температурой в сто три и двадцать восемь*, когда на улице плавится асфальт, мучительно втройне.

К обеду в графине закончилась вода, а доползти до кухни не осталось сил. Приключись такое на работе, то нашлись бы добрые люди, согласные позаботиться о лейтенанте, по глупости своей пытавшейся рыдать под дождем. Но — увы, Коулман жила одна. В свои тридцать семь она не имела ни мужа, ни детей, ни домашних животных, способных голодным лаем привлечь соседей.

Плохо...

Адриана пыталась добраться до телефона, чтобы позвонить Энид, но отключилась в нескольких метрах от стола, прямо на полу, свернувшись в комок. Так ей, во всяком случае, показалось.

Придя в себя уже ночью, лейтенант почувствовала, что жар немного отступил. Лежа в кровати и вслушиваясь в шелест веток за окном, в насвистывание какой-то ночной птички и щелканье часов, она куталась в покрывало и никак не могла понять, почему раньше так редко радовалась прохладному ветерку.

Когда первая волна блаженства схлынула, Коулман потянулась к придвинутой к кровати табуретке.

Графин был полон.

***


"...Плакучие ивы, склонив зеленые кроны к самой земле, застыли в глубокой задумчивости. Лишь иногда на их слабые ветви садились какие-то птахи, но, не отыскав надежной опоры, тут же улетали. Так и мы, не до конца понимая, к чему стремимся, позволяем себе вздохнуть спокойнее, завидев нечто знакомое и безопасное. Опускаемся, надеемся на передышку — и вспархиваем в бесконечную пустоту, ощущая лишь иллюзию под чуткими лапками. Я видел это множество раз, сидя на том же месте, где сейчас сидишь ты.

Коулман, приходилось ли тебе задумываться о том, что все, во что ты веришь и на что надеешься, на самом деле точно такая же иллюзия? Привычная нам жизнь — те же ивы, старые, пустившие крепкие корни глубоко в уже давно выпитую землю, но все еще с зеленеющей листвой на хрупких ветвях. Гибких, способных перепутаться и стать местом, где пристроится наивная пташка, но дающих лишь отсрочку... или нет, обманывающих покоем, чтобы однажды расплестись от порывистого ветра и сбросить доверчивую птицу вниз. А достанется ли она лисицам, змеям или твердым камням — велика ли разница?"

Адриана сидела на лавочке, разглядывая небо через большие линзы солнцезащитных очков. Зеленеющие деревья и ожившая после новых ливней трава пошли в буйный рост, на соседней полянке работала косилка, и сладко пахло срезанными соцветиями мелких крапчатых цветков. Что это за цветы, женщина не знала, но не могла отделаться от мыслей, что так пахнет смерть.

Человеческая смерть пахнет иначе. В основном гораздо противнее. А птичья...

Она проводила взглядом порхнувшую с ветки куста маленькую птичку. Пичужка, нырнув к земле, клюнула что-то едва различимое и взмыла вверх, но не на прежнее место, а к одной из ив. Задержалась на одной из ветвей, переступила, снова вспорхнула, забираясь повыше — и, наверное, все же улетела. Адриана уже не могла ее разглядеть.

Раньше в этой части парка стояли старые скамьи, вросшие в землю, неокрашенные и похожие на корни деревьев, пробившиеся на поверхность в причудливой форме и уходящие обратно вглубь. Раньше не было кустов и тенистых навесов для детских игр.

Новые лавки, уютная беседка на холме, выложенная дорожка вдоль неглубокого озера, скошенная трава — хорошие изменения. Приятные, удобные. Теперь можно сесть без страха испачкать брюки мхом и не опасаться наступить в птичье гнездо. Только ивы и холм остались теми же, и в сравнении с ними изменения представлялись Коулман незначительными и пустыми. Как если бы одна из ив окрасила некоторые ветки в белый. Среди прочих буйных косм никто этого и не заметит.

Захотелось рассмеяться, но, помня о прошлом опыте, лейтенант сдержалась. Наклонившись, она вытащила из сумки бутылку с водой и отпила. Слабость и жажда оставались, пока температура потихоньку ползла вниз, и Коулман на прогулки брала по две бутылки, чтобы не тратить силы на поиски питьевого фонтанчика. Чаще всего она выползала сюда, добираясь десять минут на трамвае и пять проходя пешком.

Холм старых ив ее успокаивал. Здесь она и Эванс часто сидели, слушая птичье пение и поедая домашние бутерброды. В тот злосчастный вторник она ждала его, перечитывая последнюю записку, оставленную им в присланной коробке с завтраком.

"...но, не отыскав надежной опоры..."

Ее разбирала жуть, когда пальцы снова и снова разворачивали сложенный втрое лист. Неаккуратные пятна масла растеклись в середине и на одном из углов. Наверное, знай она, что это последнее письмо Эванса, то обращалась бы с ним осторожнее. Или нет, скорее б расхохоталась при виде приписки "прости, мы не увидимся боле, моя любовь и верная соратница", не понимая, как можно быть таким болтуном.

"...не отыскав опоры..."

Спину и правую руку дернуло дрожью. Габриэль больше всего на свете любил... нет, любит потрепаться о высоком, когда не мается от желания увидеть очередного мерзавца за решеткой. Все свободное время он мог бы болтать и болтать о несправедливости и исторической жестокости общества, но никогда не переходил на такие приземленные темы. Намекал, изворачивался, но не задавал вопросов. И уж точно никогда сам на них не отвечал.

***


Вызов на старый завод давно стал нормой, о которой старались не упоминать во время приезда инспекции и рядом с представителями прессы. Последние и так знали о происходящем, но их излюбленным делом было устраивать истерию на такой благодатной почве, когда находился хоть малейший повод. Раньше к журналистам отправляли Эванса: тот умел аккуратно сливать нужную информацию и договариваться о совместной работе так, чтобы никто никому не мешал.

Сейчас отдуваться пришлось шефу.

Завод был тем местом, в котором всегда находились проблемы. Там зависали неблагополучные подростки, которым не нашлось место среди благополучных, тусующихся на кладбище. Там поселился бомж, отлавливающий бродячих кошек. Местные банды устраивали в цехах то бои без правил, то разборки, и после копам все равно приходилось возиться с трупами. Это чертовски неудобное для полиции место. Создавалось впечатление, что заброшенные постройки не сравняли с землей только потому, что властям нравится, когда большая часть беспорядков происходит в строго определенном месте.

На этот раз детишки нашли труп в старом офисном здании, где раньше сидело заводское управление. К приезду полиции остался один школьник, выбранный или по жребию, или еще как, но точно не добровольно: парень жался к стене, нервно докуривая дешевую сигаретку, и исподлобья глядел на приближающихся полицейских.

Коулман, морщась, помахала перед собой ладонью. В вечерней духоте никотиновая вонь вызывала особенно сильную тошноту.

— Рон Хорн? — щурясь, поинтересовалась женщина, невольно выскочив вперед коллег. Парень поглядел на нее, пробормотав "лейтенант", и дернул плечом. — Родители в курсе, где ты шатаешься?

Черт. Несовершеннолетний в деле с трупом. Лучше бы того бедолагу нашел бомж.

Маленькая процессия поднялась на четвертый этаж. Приходилось внимательно оглядывать не слишком-то и грязный, продуваемый всеми ветрами пол. Коулман, все еще пошатываясь и то и дело прикладываясь к воде, с тоской думала, что если детишки не затоптали все следы и не истыкали труп палкой, то это будет огромной удачей. Почти невероятной.

До места пришлось добираться вдвоем, оставив Рона на Хьюза. Тот и расспросит, и родителям позвонит, и присмотрит, чтобы пацан ничего себе не свернул.

Тело лежало рядом с полузаколоченным окном в нише. Копоть, легкий запах гари и прожарившейся синтетики. Элвин вытащил фотоаппарат, пока Коулман, присев на корточки, пыталась разглядеть на полу следы или какие-то мелкие улики. Но ничего. Или ветер выдул с пола все возможные волоски, обкусанные ногти и окурки, или дети унесли их на подошвах, или убийца оказался слишком осторожным. Впрочем...

Орудия убийства остались на месте. Оплавившаяся леска на шее, бутылка из-под минералки с резким бензиновым запахом — в соседней комнате. Ее выбросили, не заморачиваясь, уходя, но лейтенант не питала иллюзий. Уже сейчас она могла поспорить, что на ней нет никаких отпечатков.

***


Сон не шел. Рядом со стаканом воды стоял пузырек снотворного, но химия не выглядела удачным выбором. Просто так, без реальной причины.

Это не мог быть Эванс. Несмотря на предварительные анализы, на личные вещи и то, что осталось от значка и документов. Пока нет свидетелей и не проведена полная экспертиза, нельзя быть в этом уверенной.

Нельзя даже предполагать, что это может оказаться правдой.

Коулман сортировала вещи. Бессонница мучила ее последние два дня, и позади были разобранный книжный шкаф и три полки с подарками от родственников. Сейчас предстояло перелопатить комод с одеждой.

Она без жалости сваливала на пол то, что казалось старым или слишком потрепанным, когда зазвонил телефон. На другом конце провода оказался Хьюз.

— Все в порядке, Джер, — устало отозвалась женщина, прижимая трубку плечом и снова наклоняясь над ящиком с нижним бельем. — Я не сплю.

— Я не должен тебе звонить. Пришли кое-какие результаты.

— Это не Эванс? — быстро спросила Коулман, и ее собеседник замялся.

— Дело в том, что на теле нашлись кое-какие следы. Твои волосы, Адриана. Точно не свежие, Шамус проверял. Ты у в е р е н а, что не встречалась с Эвансом после его исчезновения?

Коулман положила трубку, пробормотав что-то согласное на сбивчивое "только не делай ничего, о чем можешь пожалеть, мы со всем разберемся, ты же знаешь, что это просто недоразумение и все будет нормально". Дышать стало тяжело из-за бешеной аритмии.

Взгляд скользнул по пузырьку со снотворным и остановился на спортивном рюкзаке. Не совсем то, но подойдет. Ногой придвинув сумку ближе, женщина начала запихивать в распахнутое отделение содержимое ящика с повседневной одеждой.

Мучительно хотелось лечь обратно в кровать и на этот раз заснуть, дождаться утра, вернуться на работу и ждать, что всему действительно найдутся объяснения.

За окном, в душной августовской жаре, шелестели деревья.

***


"...Однажды, я уверен, настанет конец всем иллюзиям. Мне хотелось бы обещать тебе, Коулман, что ты никогда не ощутишь под ногами расплетающиеся ивовые ветви и приближающуюся пустоту, но я не могу. Я только надеюсь, что ты будешь благоразумнее всех тех птиц, что до последнего вонзают когти в кору, не замечая, что уже падают.

Пусть я покажусь тебе занудой, страдающим от паранойи, беспросветным пессимистом или болтуном (ну признайся, ты это уже с десяток раз повторила), но будь настороже. Ты увидишь, что опоры нет, немного раньше остальных — просто потому, что не способна цепляться за фантазии и надежды вопреки разуму. Когда это произойдет, не бойся пользоваться крыльями. Даю слово, они крепче, чем ты представляешь.

С надеждой на скорое возвращение и всегда твой, Габриэль."

__________________________
*39.6 по Цельсию

@темы: личное-неприличное, ориджинал

23:32 

Пустота под ногами. Падение

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
Она не любила убирать волосы в прически и каким-то невероятным образом сумела вытащить его в клуб. Еще ей еще не исполнилось двадцать, она то и дело нюхала порошок и слезно молила не говорить об этом отцу.

То, как она стянула с себя и без того легкомысленную майку с кроликами, стоило выбраться из душного зала в закрытую зону, выходило за все рамки приличий. Она не замечала, что ему почти все равно.

Он не возражал и когда она закрыла дверь, отсекая большую часть звуков, и когда нацепила наушники, принимаясь извиваться в в небольшом пространстве между столом и стеной. Обычно ему приходилось терпеть от любимой дочки босса и не такое. К счастью, девчонке хватало ума не делать глупостей при телохранителях. Слишком очевидных глупостей.

Все было бы проще, не будь она так на нем зациклена. И ей, с самодовольным папашей и испоганенным дурью нравом, не стоило говорить "нет". Оставалось только расслабиться и получать удовольствие, насколько это возможно при совершенно иных вкусах к женщинам и развлечениям.

Она танцевала, молодая, гибкая, изредка поглядывающая на него из-под густо накрашенных век, а он рассеянно улыбался, болтая ногой в такт слабо доносящейся из зала музыке, думая о том, что его случай не совсем пропащий. Женщине на его месте было бы сложнее. И наверняка противнее.

Когда девчонка, накрутившись вдоволь и сдвинув один наушник, подошла к нему нетвердой пританцовывающей походкой, он привычно усадил ее на колени. Вовремя поймав руки, потянувшиеся к завязкам дикой маечки, едва прикрывающей грудь, собрал в горсть и притянул к губам.

— Ноэль, успокойся. Это не лучшее место.

Она только замотала головой, изворачиваясь и обнимая его за шею. Дышать приходилось сквозь надушенные, слишком густые рыжие волосы, не имея возможности отстраниться, не разозлив нервную соплячку.

Первый нормальный вдох он сделал только после того, как Ноэль ссутулилась, пытаясь вслепую расстегнуть ремень на его штанах.

— Улыбнись, — велела она, сама растянув губы и выгибая спину, пытаясь кокетливо вертеть плечами. Светлая кожа в неярком свете вспыхивала искрами блесток и пота. — Ты всегда такой серьезный. О чем ты думаешь?

— Об иллюзиях, — честно ответил он, придерживая ее за бедра. Обтянувшие их скрипуче-шелестящие шорты задрались, когда девчонка снова начала покачиваться в такт доносящейся из наушников музыке.

Она заулыбалась шире, когда чужие пальцы нырнули за край шорт, и тут же разочарованно дернула губами: коллега ее отца всего-навсего выключил плеер.

— Ноэль, — повторил он, — ты ведь задумываешься иногда, насколько зыбко наше положение?

— Ты что, боишься, что отец все узнает?

— Честно? Нет.

Усевшись удобнее и кое-как заведя за спину мужчины ноги, девчонка вздохнула и уложила голову ему на грудь. Где-то в сумочке лежала еще одна доза, но лезть за ней пока еще было лень.

— Это потому, что я для тебя — все? — не совсем твердо спросила она, касаясь носом шеи повыше горловины футболки. Запах мужского парфюма почти не ощущался. — Потому что куда ты, туда и я?

Ее погладили по мокрой спине.

— Конечно. Но я говорю не совсем об этом. Задумывалась ли ты, что завтра все, что у тебя есть, пропадет? Будет отобрано или разрушено? Или что ты посмотришь вокруг, но увидишь вместо привычного просто... пустоту?

Ноэль только вздохнула, поднимая на него глаза. Обвела взглядом слишком жесткую складку губ, морщины на лбу и у глаз. Заправила за ухо рано поседевшие волосы. Шепнула: "Придержи меня", и почти опрокинулась назад, не разжимая ног.

Пальцы нашарили на полу ремешок сумочки раньше, чем шум в висках стал болезненным.

Счастливо кривя губы и подставляя тело под поднимающие его руки, Ноэль зашарила по карманам. Заветный пакетик оставался там же, куда она его и положила.

Протянув его, она почти велела:

— Держи. Тебе нужно расслабиться.

— Ты как...

— Сраная птица в сраны ивах. — Блестя глазами, девушка взяла его лицо в свои ладони. — Господи боже, тебе не надоела вся эта чушь? Я и эта твоя... идеология просто несовместимы! Мы разные! Мы не стыкуемся, ты понимаешь? Забейся этим, — отняла она одну ладонь от лица и жестом фокусницы встряхнула снова появившимся в пальцах пакетиком. — Промаринуй себя в этом кайфе и пошли бредни нахрен, слышишь меня? Обнимай меня, трахай и молчи. А после, — заулыбалась она почти восторженно, зубами открыв тонкий пластик, — исполни мое самое заветное желание.



***


"Удивительные бывают повороты. Не всегда хорошие, но как минимум неожиданные. Если бы я знала раньше, что из растревоженного города можно выбраться без помощи вертолета и пары танков, то задумалась бы над предложением "Графа" Бланко. Возможно, в этом случае мне бы не пришлось ни бежать, ни думать о том, на какие деньги отремонтировать отцу кухню. Интересно, сколько стоит моя совесть?

М-да... Шутка, от которой даже я не улыбаюсь. Кажется, меня уже ничто и никогда не сможет рассмешить. Впрочем... впрочем, когда я найду убийцу Габриэля, а Энид и моя родня будут в безопасности и вне подозрений, я обещаю себе посмеяться над всем этим дерьмом. Но до этого нужно не попасться самой.

Черт. Не знаю, что буду делать, если столкнусь с кем-то из окружного управления. Надеюсь, они не будут стрелять на поражение.

Пока мне остается только одно: собирать всю доступную информацию. Отчеты экспертов, работавших с телом Габриэля, в какой лаборатории проводились исследования, кто их проводил. Результаты внутреннего расследования (и то, каких собак на меня повесили). Боюсь, мне нужно готовиться к худшему.

Не стоило бежать. Хотя если бы я осталась, то сейчас отдыхала бы за решеткой в участке или даже окружной тюрьме. Наверное, все же в тюрьме: куда еще сунуть такое чудовище?

Сейчас мне остается только искать человека, способного мне помочь. Из всех кандидатов наиболее терпимым вариантом кажется старуха Макалистер. Говорят, она все же ушла из полиции и стала еще большей ведьмой, но выбирать не приходится: другим до меня нет дела, а она может помочь по старой памяти. А может и не помочь.

Мне не хватает Габриэля. Нет, я не могу подобрать слов. С ним было непросто, но без него намного хуже. Я сейчас была бы рада даже его псевдофилософским монологам в никуда. Он — человек-привычка, или (Далее несколько зачеркнутых строчек.)

Я как чертова птица в чертовых ивах.


двадцать восьмое августа. Коулман."


***


Адриана убрала блокнот и проверила, отключен ли мобильный телефон. Поднялась, выходя из-за столика. Незнакомый город завораживал ее новизной и свежими красками, незнакомыми лицами и мягким теплым климатом, не таким убийственно-жарким, как дома, и вместе с этим более предсказуемым. Здесь почти не бывало внезапных ливней, а если что-то и капало, то будто бы для того, чтобы отмыть деревья и кустарники от пыли.

Конечно, осенью все изменится. Ждать всего-то три дня.

Оставив на столе деньги и уже не оборачиваясь на официантку, женщина вышла из кафе и как можно более неторопливо принялась отстегивать велосипед. Она хорошо знала, как легко привлечь ненужное внимание суетой и ненатуральными действиями — сама столько раз обеспечивала безопасность общественных мероприятий и сидела в засадах, что могла бы читать лекции. Сейчас, вспоминая все это, странно примерять на себя совершенно противоположную роль.

Убедившись, что все на месте, и подтянув лямки рюкзака, лейтенант Коулман покатила по чистой, сияющей после дождя улице.

***


Она не сразу нашла нужный адрес. На город опускались сумерки, когда женщина "припарковала" велосипед, выбрав место почти у самого края клумбы.

Перед ней растянулся вверх и в стороны старый дом, тяжелый, весь в россыпи освещенных окон и в гуле голосов. Опираясь на велосипед, Адриана прикрыла глаза, пытаясь расслышать отдельные разговоры, не сумела и только тяжело вздохнула. Нет, если она хочет получить помощь, то должна идти немедленно.

В подъезде пахло газетами и сладковатым теплом прогретого за день воздуха, немного тальком и почему-то жвачкой. Путь до третьего этажа не омрачился ничем, кроме собственного страха. Предчувствие твердило, что ее скрутят прямо на пороге, а звуки борьбы услышит каждый из живущих в ближайших квартирах.

Чистая площадка с кадкой апельсинового деревца и двумя дверьми ничем не отличалась от встреченных ранее. Разве что здесь было действительно чисто для конца рабочего дня. Вопреки негромкому шуму музыки, доносящейся из квартиры напротив, не было даже запаха курева. Или металлисты здесь ведут здоровый образ жизни, или их приучили веселиться исключительно пристойно.

Это, пожалуй, только больше пугало. Ну... немного больше.

Покачав головой и заставив себя сделать ровные вдох и выдох, Коулман подошла ближе к нужной двери и постучала, привычно, твердо и четко.

В первые секунды, когда ей все же открыли, женщина не смогла сдержать гримасу удивления. На пороге, бесстрашно и немного равнодушно распахнув дверь, стояла малопримечательная особа, рассеянно щурящая глаза в попытке разглядеть гостью.

— Да? Слушаю вас, — без лишних расшаркиваний произнесла хозяйка, нашаривая на груди цепочку очков и страдальчески морщась: пальцы слушались плохо и никак не могли ухватить тонкие звенья.

Адриана смотрела на нее... и ничего не могла ответить. Даже когда женщина повторила, она только открыла и закрыла рот, не находя сил произнести хотя бы "здравствуйте".

Почти не изменилась. Поразительно, но за все эти годы она почти не изменилась, только волосы будто выцвели да что-то случилось с руками. И с глазами. Коулман помнила, как мисс Макалистер стреляла: легко, почти небрежно, только злорадно улыбаясь. Она утверждала, что ни на секунду не дрогнет, если придется направить оружие на живого человека.

В это время хозяйка квартиры все же справилась с неподатливой цепочкой и пристроила на носу очки. Моргнула, привыкая, взглянула снова...

Рука, нырнув за спину, выдернула пистолет из-под пиджака быстрее, чем Адриана сообразила, что творит. Толкнув стремительно закрывающуюся дверь и цепко ухватив женщину за руку, она влетела в квартиру. Ствол смотрел Макалистер в лицо.

***


Возраст едва ли повлиял на наблюдательность Эмили Макалистер: она узнала объявленную в федеральный розыск offizierin*, возможно, не с первого взгляда, но со второго точно. То, как она сопротивлялась, говорило только в ее пользу, и это обнадеживало куда больше, чем показная покладистость.

Коулман не сразу смогла убедить ее, что пришла из необходимости, а не ради каких-нибудь старых счетов. Для этого пришлось выпотрошить перед полной мрачной решимости Макалистер рюкзак, убрать оружие и поклясться всеми святыми.

Взгляд, которым одарили лейтенанта, не выражал ничего, кроме скепсиса.

Позже, неловко сидя с чашкой чая и отдав все бумаги, Коулман рассказывала свою паршивую историю с самого начала. Одновременно с этим она опасалась, что отставная полицейская плеснет ей в лицо кипятком и повяжет — уже не на пороге, а среди обшарпанной мебели на скрипучем паркете. Как можно всерьез слушать женщину, вломившуюся к тебе домой с пистолетом, о которой говорили в новостях? И все же ее слушали.

Макалистер молча приняла извинения и продолжала молчать все то время, что гостья объяснялась. Она то и дело опускала взгляд на исписанные листы, листала их искалеченными руками, и ожила только когда Коулман попросила ее о допуске к полицейским отчетам по своему делу. Отставив кружку с теплой водой, она уложила подбородок на подставленный кулак и спросила сухо:

— Почему я?

Адриана моргнула, сначала нахмурившись, а затем почти сразу растерянно приподнимая брови. Если бы ее спросили, будет ли она стрелять в случае отказа, смущение было бы не таким сильным.

— Вы не помните меня? — почти робко растянула она губы в улыбке. От слишком крепкой заварки защекотало в горле. — Лет четырнадцать назад, дело убийцы-хирурга, гастролировавшей по стране. Помните?

Заминка перед кивком была слишком ощутимой. Коулман стало стыдно: тогда зацепило все замешанные в этой истории стороны, но одно дело получить пулю, а другое — хоронить близкого человека. Жестоко об этом напоминать, но в голову просто не пришло ничего лучше.

— Она назвала себя Милосердием. — Голос Макалистер остался сухим и почти невыразительным. — Да, я помню.

— Я приезжала к брату, когда все закончилось. Вы сотрудничали.

— Эндрю Коулман, придурок-фэбээровец с черной девочкой-стажеркой.

— О, он про вас и не такое говорил...

— Он оправился после ранения? — без особого любопытства спросила Макалистер, снова опуская глаза к бумагам. Под потолком болталась не слишком мощная лампа, и приходилось щуриться, чтобы разглядеть текст.

Адриана пожала плечами.

— Да. Но он умер шесть лет назад. На этот раз ему попали в голову.

— Сочувствую. И сочувствую новой утрате. — Женщина не поглядела на нее, но гостье стало неуютно. — Я помогу. Не потому, что верю или боюсь. Мне хочется понять, что происходит. Поэтому оставайся, и я даю слово, что не сдам тебя чертовым олухам и не попытаюсь застрелить. Надеюсь, ты тоже не будешь делать глупостей.

***


Крепкие нервы пережившей и перестрелки, и погони, и захват заложников Коулман начинали сдавать. Ее пугала эта женщина, слишком безэмоциональная, с негнущимися запястьями и почти неподвижными пальцами, с цепким пустым взглядом. Она так легко восприняла вторжение вооруженной просительницы, будто привыкла к направленному в лоб оружию или разучилась бояться.

Прежде чем позвонить своей ассистентке, она потребовала записать все, что Коулман знала и об Эвансе, и о его смерти. Кажется, история ее позабавила.

— Мужчины, — покачала она головой, расхаживая по тесной гостиной. — Они даже умирают так, что портят этим жизнь окружающим.

Звонок, слишком конкретный и лаконичный, чтобы быть подозрительным, занял у нее пару минут. Ассистентка пообещала принести все документы к восьми утра следующего дня и заглянуть к окружному прокурору с просьбой о передаче дела.

После этого... Коулман почти ничего не говорила, уединившись за письменным столом, пока Макалистер то бродила по квартире, то любовалась улицей, начиная и обрывая ни к чему не обязывающие разговоры. Все вопросы были простыми и отвлеченными, но казалось, что offizierin, влюбленная в немецкий, плела из них какую-то свою сеть.

Возможно, во вред, но Коулман слишком устала, чтобы везде искать подвох.

Для себя она решила, что доверится этой пугающей, слишком многое видевшей женщине, и будь что будет. Если она действительно связана с прокуратурой, то смерть Эванса и ее арест не оставят без должного разбирательства.

А пока шутки на грани обидного, намеки на некомпетентность и наивность, откровенная насмешка над умением импровизировать и приглашение звонить, если получится разобраться с обвинениями в убийстве напарника, больше напоминали сюрреалистичный сон.

Ко сну дело и шло: Макалистер постелила ей на диване прямо в гостиной и ушла за письменный стол. Как она сама сказала, бессонница в такие безлунные ночи — ее проклятье.

Лежа под тонким покрывалом и упираясь носом в диванную спинку, Адриана раз за разом прокручивала в голове странную фразу, мимолетом брошенную хозяйкой квартиры: "Почему помогаю? Мне просто доставляет удовольствие видеть, как правильные и послушные девчушки лбом влетают в жестокую реальность и выпускают когти. Некоторые — впервые в жизни".

***


Небо еще не начало светлеть, а до обещанного времени подъема оставалось почти три часа, но спать не хотелось. Будь Адриана дома, то встала бы за парой бутербродов и кружкой чая и заснула снова, обнимая сытый живот. Но здесь не дом.

Вот уже третью неделю она далеко от дома, и к этому уже стоило привыкнуть.

Повернувшись на другой бок, женщина замерла, почти не веря глазам: Эмили Макалистер и не думала уходить спать, продолжая что-то записывать непослушными руками. На заворочавшуюся гостью она не посмотрела, только зевнула украдкой в ладонь.

— Миз** Коулман, часто вы стонете во сне? — Она отложила очередной исписанный лист и принялась за следующий, щедро расчерчивая на какую-то схему. — Я бы предложила тебе снотворное или водку, но вставать и так уже скоро.

— Отдельное спасибо, что не дали мне проснуться в участке, — со вздохом заметила Коулман, подтягивая колени к тихо забурчавшему животу. — Я бы на вашем месте...

— К счастью для нас всех, ты не на моем месте, лейтенант.

Молчание затянулось, и Макалистер, раздраженно фыркнув под нос, поднялась и ушла в кухню. Звонко в тишине щелкнула дверцей и загудела микроволновка.

К Коулман вернулись с двумя тарелками тостов и жареным сыром, а на то, как женщина накинулась на еду, смотрели с сестринским сочувствием.

— Теперь засыпай и не мешай мне думать, — уже не так сухо и безразлично велела бывшая полицейская, глядя, как Адриана облизывает пальцы. — Хотя бы не стони так жалобно.

Неловкая улыбка вместо ответа. Снова шуршание бумаги, убаюкивающая сытость и тепло, свист ранней пташки. Все бы хорошо, но...

— Просто я не понимаю. — Коулман больше не смотрела на Макалистер и таращилась в потолок. — Как? Этот вопрос сводит меня с ума.

Макалистер молчала, и лейтенант приняла это как приглашение к разговору. А говорить хотелось, мысли, как водится, наполняли голову в самый неподходящий момент.

— Это ведь нелогично. Я точно не гуляла по развалинам, чтобы трясти там волосами, не могла встретиться с Эвансом после его исчезновения и уж точно его не убивала.

— Если ты его на самом деле не убивала, — хмыкнули из угла. — Лунатизмом не страдаешь?

— Утром от меня бы несло бензином и гарью, и коллеги точно бы унюхали.

— Значит, потеряла часть прически на работе, — не без досады предположила Эмили, зевая до похрустывания челюсти. — Мало ли.

— Волосы в косу, косу держит заколка. Срезать тоже не могли, и дома тоже: ключи только у меня, дверь запирается еще и изнутри.

— Окно?

— Пятый этаж... и следов на земле никаких. Пол тоже чистый, подоконник тоже. Я думала об этом, думала, думала...

Ответ заставил ее приподняться на локтях и всмотреться в слабо освещенный угол напротив дивана. Скучающая, смотрящая на нее как на ребенка Макалистер рвано повертела карандаш и пожала плечами.

— Если тебя убеждают, что есть некий факт, но ты не находишь ему объяснения, проверь, действительно ли факт имеет место быть. Может, никто не тряс твою чудную голову, потому что не было улики. Может, и тело совсем не тело.

— Нет, — тихо отозвалась Коулман, ложась обратно и снова сворачиваясь в клубок. — Было тело, я сама видела. И экспертиза все показала.

От волнения заныло в затылке и висках. За последние недели боль часто навещала ее, но Адриана не злилась. Пусть болит, если это — достойная плата за понимание, насколько ее хозяйка беспросветная дура.



***


Она казалась совсем другой. Прошло совсем немного времени с их последней встречи, но он не мог сказать точно, что в ней изменилось. И дело заключалось даже не в коротко остриженных волосах и не в макияже — выйдя после ванны, она смыла с себя всю эту пакость, но осталась почти неузнаваемой. Возможно, будь он не в себе, то сказал бы, что изменилась ее душа.

Душа. Да уж.

Он не отрывал от нее взгляда, с улыбкой всматриваясь в знакомые жесты, движения, хмурую морщину, глубоко рассекшую переносицу, и не мог заставить себя что-то сделать. Хотелось плюнуть на все и подойти, даже просто чтобы проверить, пахнет ли ее рубашка жимолостью.

Нет, вряд ли. И она точно не обрадуется, увидев его. Может, попытается ударить или закричит. Не заплачет точно, плакать она не умеет.

Она...

Под боком хрипло замурлыкали, и он невольно вздрогнул, обернувшись. Снова эта кошка. Серая, с тонкими лапами и непомерно раздутым животом.

Он прикрыл глаза, снова улыбаясь, и сел, открыв боковой карман сумки. Весь свой поздний ужин — котлету и вареное яйцо — поделил с пушистой мамашкой почти поровну, жуя сам и глядя, как она жадно заглатывает кругляш желтка.

Дальше они лежали уже вместе.

В окне, теперь уже подсвеченном настольной лампой, бесконечно близком и столь же далеком, вырисовывались два женских силуэта. Тот, что выше, стоял у самого подоконника, говоря что-то и глядя вниз, на мельтешащие по дороге у дома машины. Другой, мягко-полноватый, вызывающий одними воспоминаниями бурю в груди, сидел в глубине комнаты за столом. Рука на толстой тетради, голова наклонилась слишком низко. К чертям жимолость, пусть просто сядет ровно и не портит глаза, ина...

А что иначе? Будто ей это может помочь.

Он видит ее так же четко, как и кошку, пригревшуюся под боком. Видел всклоченные волосы и прищур, предвещающий близорукость, но никак не мог решиться. Хотел, наверняка хотел, но просто не мог.

Сигарета, через полчаса, так же в кулак, еще одна. Кошка беспокойно заворочалась, но не ушла, только подвинулась ближе, когда он сел на прежнее место.

В какой-то момент ему начало казаться, что этот маленький зверек всему виной. Он был готов до того, как она повадилась тереться вокруг, точно был. Он помнит. Он уверен в этом. А теперь — тьфу... Ноги ватные, дрожат руки, в горле першит и голос наверняка осип.

Мурлыка, почти насильно поставленная на лапы, шарахнулась от него, попыталась подойти снова, но после резкого взмаха руки все же засеменила прочь, переваливаясь на каждом шагу.

Выдохнув, он снова наклонился — и оцепенел на несколько секунд. В оконном проеме, среди старомодных штор, стояла... о н а. Лохматая, в совершенно не идущей ей одежде и не идущим выражением лица. На нем не должно быть столько усталости. Даже раньше не было.

Ее взгляд на секунду столкнулся с его взглядом и сдвинулся, провожая громко взревевший, пронесшийся прямо по тротуару мотоцикл. Зацепился еще за какую-то мелочь, за другую. Знакомо приподнялась бровь, а рука мазнула по воздуху рядом со щекой, отыскивая обрезанные пряди.

Постояв еще несколько минут, женщина, зябко передернувшись, отошла от окна. Выключилась лампа.

А он так и сидел, как последний дурак, не понимая — и не пытаясь понять — что шанс упущен.

***


В грязный переулок он вышел за час до рассвета. Одну руку оттягивала сумка с винтовкой, другую, значительно меньше, кошка. Зверек, жалкий и голодный, вернулся к нему, когда он курил сигарету за сигаретой.

Он знал, что делает последнюю на сегодня глупость, поэтому без особых колебаний соорудил для нее мешок из своей куртки. Измученная кошка мигом свернулась в тепле и почти не возражала, когда ее понесли.

Кошка, минус треть пачки со ставшим слишком дорогим куревом и обманутые надежды.

Похоже, ему придется извиниться перед Ноэль за отсутствие обещанного подарка.


________________________
Примечания:

*Offizierin — женщина, занимающая офицерскую должность. Аналог "офицерки" в немецком языке.
**Миз — нейтральное обращение к женщине, не ориентированное на ее семейное положение.
ficbook.net/readfic/3260489/8843242#part_conten...

@темы: ориджинал, личное-неприличное, ань

01:58 

Странное время

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
Какой день... *вспоминает, как дышать*
Ради такого странного, дурацкого дня я выползла даже сюда. Просто чтобы немного прийти в чувства. У меня снов болит голова, вокруг были малоприятные и просто пугающие люди, мои руки тряслись, а все остальные места бросало в пот. И вот посреди ночи я вдруг вспомнила, что уже двадцать пятое число и можно смотреть результаты конкурса.
Понадобится время, чтобы осмыслить и подобрать слова. Я медленная. Очень-очень медленная.

@темы: я и люди, фемслэш, личное-неприличное, ань, я пишу

13:22 

С днём рожденья меня

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
И так далее по тексту.
Я уже давно толком не пишу. И со мной не пишут. Нет сил. Ни на что нет сил.

@темы: ань, личное-неприличное, хреново

20:12 

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
Хуйня случается, особенно со здоровьем. Пора бы перестать удивляться, но каждый раз я пугаюсь и нервничаю. Как заколебало-то, а?

Не устаю вспоминать один случай на прозе. Было это уже лет семь назад, не меньше. Я была наивной няшей и решила помочь вполне себе взрослой женщине, написавшей прончик в стиле инструкции к пылесосу. С обоснуем собственно процесса. Ну, знаете, вроде "Мы занимаемся сексом. Это приятно. А ещё полезно, потому что...". В итоге меня послали, а комменты удалили.
С тех пор я знаю, как точно делать не стоит. Опыт - это замечательно, хоть и неприятно. Потому что огурец.


Хуёво. Надеюсь, всё это кончится без последствий.

@темы: ань, личное-неприличное, хреново

21:08 

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
Аллергия, простуда, аллергия. Последнее - только мои предположения, потому что...
Решила ань-чан сходить в поликлинику, очень уж трудно стало дышать. Сильная заложенность носа прошла, чихание тоже, а вот кашель и стоматит причиняют неудобства. Бактериальная инфекция - вполне логично, насморк-воспаление горла-воспаление полости рта - цепочка реалистичная. Аллергический стоматит тоже не исключается, отёки слизистых у меня стабильно два-три раза в год.
Отправили к дежурной врачее. Та оказалась на удивление милой. Честно, очень приятно, когда на тебя не смотрят как на чокнутую и не смеются, а слушают. Отправила к лору (оказавшемуся странным дядечкой, хотя, возможно, он меня успокаивал, но хз, хз...), дала направление к гастроэнтерологу, назначила антигистамины и послала в стоматологию. А дальше начался блядский цирк.
Талон мне дали без проволочек, но ждала я минут сорок: меня в упор не видели, принимая всяких там дядечек с пузцами и благородными сединами. Когда заметили, выдали мне мальчика, который сам не знал, что делать: слушать, что я говорю, или тыкать мне под язык инструментами. После он не знал, что со мной делать. Не портя статистику, на вопрос "мне дышать тяжеловато, лор в горле ничего не нашёл, чо делать-то?" ответил "ну, не зна-а-аю". Выдал направление к пародонтологу. На завтра. Надеюсь, будет пародонтологиня *рукалицо*
Антибиотики никто не назначила. Забавно будет, если это всё же бактерии, а не аллергия, и у меня-таки отвалится челюсть.
Петь будет сложно.

@темы: хреново, личное-неприличное, ань

23:41 

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
Пила супрастин и отрубалась на четырнадцать часов. Купила зодак, спросив в аптеке, есть ли у них такая побочка, и мне, подумав, сказали, что нет. Окей, выпила... и через полчаса тихо отключилась... всего на четыре с копейками.
Ну да, все не так плохо. Это ж не четырнадцать.

У меня море идей, но вместо писанины я лежу и вяло шевелюсь. Это... неприятно. Должно быть, где-то под слоем апатии и авитаминоза я действительно деятельная личность.

@темы: ань, личное-неприличное

00:07 

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
Техподдержка фикбука - та ещё бестолковая ссанина. Кажется, я даже злюсь.

@темы: личное-неприличное

02:26 

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
Уныние - раздражающе-неприятная штука. И ощущение невписываемости тоже.
Они ведь мне нравятся как люди. Даже относительно большей части убеждений. С некоторыми я бы попробовала подружиться в живую. Хэ. При этом я знаю, что они мне скажут (может, тоже не все, но Большая Часть).
Стоит прекращать привязываться к человечицам.

@темы: личное-неприличное

23:36 

Время грусти

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
«Скажу о своём опыте. Мне отход от этого ада дался проще из-за некоторых особенностей, но началось всё с того, что я оказалась в обществе, поддерживающем квир-теорию. А закончилось - когда общество сменилось на не поддерживающее, но при этом дающее пример разных женщин. Не все эти женщины были достойны восхищения, а некоторые - очень сильно наоборот, но они были р а з н ы е. И тогда я вздохнула свободнее, в полной мере осознав, что из-за долбоёбов, ноющих про "ты же девочка", мне не стоит прятаться и уж тем более приписывать свои достижения мужскому сообществу. Они придумали правила - пусть и играют по ним. А я не буду.
Моя подруга называет себя мужчиной, но через некоторое время, прошедшее после травматичного события, рада, что не стала себя калечить в погоне за гендером. А заодно выдохнула и сказала себе правду об ориентации.
В целом, мне плевать, как она себя называет, и мне не тяжело ей не вредить. Я хочу, чтобы ей перестало быть плохо, а для этого должно исчезнуть то, что даёт почву для гендера.
Другая моя знакомая открыто говорит, что её устраивает женское тело, а вот обращение "она" - нет. После, правда, добавляет, что "прикольно подчинять тёлочек".
Можете называть меня любыми странными прозвищами, но мне больно видеть, как мои же сёстры поддерживают чудовищную вещь, заставляющую других женщин не плюнуть в глаз каждому мудаку с "тыдолжна", а сомневаться в том, кто они. Больно при виде лесбиянок, технарок, футболисток и писательниц, мучающих себя, чтобы почувствовать подобие безопасности.
Да, я считаю мерзким и противоправным избиение квир, отказ в работе или медицинской помощи, и я поддержу их - как людей. Ничто не должно быть основанием лишать человечиц прав и свобод. Но видеть страх женщин ради комфорта тех, кому не хочется отрезать член, потому что они чувствуют себя женщинами и этого достаточно? Или видеть шок девушки, которая не может решить, "кто она", вместо облегчения от мысли, что её хромосомы не могут диктовать поведение? Или видеть, как другие девушки с облегчением обмазываются мизогинией?
Вы вряд ли поймёте, как это больно: хотеть помочь, но не просто не находить поддержки, а встречать только насмешки и осуждение. Хотя какая разница.»

@темы: личное-неприличное, я и люди

19:44 

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
Готовишься к тому, что придётся надеть платье и туфли, потому что "такие песни не поют в брюках", а потом концерт отменяют из-за холодов.

@темы: ань, личное-неприличное, я и люди

00:51 

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
Восхитительное желание выблевать внутренности, потому что грустно. Не люблю такое.

@темы: ань, личное-неприличное, хреново

22:13 

Жопа

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
Отпели концерт. Это было убого и немного позорно, но хорошо самим выходом на сцену.
Хуже то, что я заболела. То ли начихали в гримёрке, то ли это была крадущаяся сопля, затаившееся чихание. Красота-а... Температуры нет, потливости и головной боли нет. Только наждак в горле и сопливое море на всём, куда я повернусь. К счастью, обчихав кошку, я догадалась не расставаться с платком.
Хуёво. Весьма.

@темы: хреново, личное-неприличное, ань

03:45 

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
Нужно писать что-то к Руфемслэшу, а я лежу и нюхаю "звёздочку". Ну блин, ну блин!

@темы: ань, личное-неприличное, хреново

03:03 

Романтика ферзя ─ отдаться за пешку
Кажется, все мои записи стали нытьём о том, как я болею. Везде. Но я болею, и это подзаебало.
Ощущение, что мозг пытается расправиться с нарушением обмена веществ своими силами. Сомневаюсь, что депрессия может "вылечиться" сама, но вдруг? Скрещу за себя пальцы.
Ещё всё чётче становится желание суметь работать без серьёзных (а лучше вообще без) потерь. Мне таки нужно море денег, но если они станут причиной ухудшения, то полностью уйдут на лекарства, которые и так плохо помогают.
Заколебало. Зааакооооолеееебаалооооооо.

@темы: личное-неприличное, хреново

Dae Faenor

главная